Он никогда не соглашался. Я сталкивалась с ним на официальных мероприятиях, в коридорах власти, он протягивал руку первым, крепко пожимал мою, улыбался: «Знаю, знаю, «Миссия», очень красивый журнал». Я мгновенно реагировала: «Будьте нашим героем». Он отшучивался: «Что вы, мне жена не разрешает». Я обижалась: как же так, лучший в городе журнал…

Я никогда не была ни его ярой сторонницей, ни противницей, относилась к нему, что называется, ровно, почти никак. Правда, скорее, он мне нравился, чем наоборот, что-то в нём было такое, во что вникнуть — себя не заставляла, не делала усилий, незачем вроде…

Я никогда не думала, что влюблюсь в этот город заново. Но незаметно для себя я полюбила бродить по улицам, смотреть по сторонам на мамочек с колясками и маленькими человечками… На потоки машин, которых стало много и красивых. И старые, заново отреставрированные дома с табличками и уютными двориками. Мне нравилось, что люди, идущие навстречу по новой улице Кирова, красиво одеты и выглядят так… беспечно. И так же беспечно-роскошны новые фасады с яркими витринами как из другой жизни, которая уже — наша.

Я никогда не связывала мой город — с ним, и мою жизнь — с ним, и будущее моего сына — с ним. Пока… Пока не произошёл этот случайный разговор. На излёте дня я была на встрече, и зашёл он — но другой — немолодой человек, каких много, в спортивном костюме и … валенках. Без официоза, сопровождения и заготовленной фразы.
«Он такой же уставший, как я», — прошелестело в голове.

И вдруг я осознала, что после 20-го марта всё может измениться. И тогда может исчезнуть эта беспечность и неспешность, и уверенность в том, что завтра будет лучше, чем вчера… А ведь я так привыкла к поступательному, ровному движению жизни — моей и моего города.

«Вам не страшно?» — спросила я, сочувствуя и этому усталому лицу, и этому непривычному его виду… и себе — этой страшной возможности потерять что-то очень важное. «Нет, не страшно, — ответил он просто. — Я за вас беспокоюсь, трудно вам будет разобраться, Тарасовых-то уже трое»…

Не думая, не осознавая, что говорю, совершенно спонтанно я ответила:
«Нет, Вячеслав Михайлович, Тарасов у нас — единственный»…

Ирина Губаренко